Но какой тут может быть шантаж? Пришел художник в гости, все кинулись радоваться фейерверку, а он, один в пустой гостиной, смотрел на свое панно, смотрел, и вдруг понял, что пора помирать. Выстрел потерялся в праздничном грохоте. Такая беда может стрястись с каждым, кто приглашает в гости сумасшедшего художника.

Но если такой человек, как этот Николай, боится шантажа, стало быть, основания – есть.

Артем не имел ни малейшего намерения нападать на этого царственного бизнесмена. Но защищать свое достоинство был обязан.

Итак, что бы это могли быть за основания для шантажа? Хозяин боится шума по принципу «то ли он пальто украл, то ли у него пальто украли»? Нет, человек, построивший себе такой особнячище, уже не раз был героем слухов и мог бы к этому привыкнуть.

Артем бы и дальше размышлял, но услышал стук каблуков. Кто-то шел от стола к дивану, где сидели они с хозяином. Хозяйская кузина устремилась навстречу – перехватить. Но не успела.

Высокая и тонкая, в шуршащих серебряных воланах, с высоко поднятыми волосами, из которых торчали вверх закрепленные лаком до жестяной жесткости плоские и колючие пряди, стремительная, как метель, юная женщина оказалась у дивана, словно преодолев расстояние прыжком.

– Папа?..

Она ощутила тревогу, быстро обвела взглядом кресла, круглый столик с исторической лампой, консоль с вычурными часами, край панно – и вот увидела лежащего человека.

– Эдик?..

Артем ждал женского визга – и вот дождался!

Вслед за визгом был скрежет стульев по драгоценному паркету, топот ног, еще отчаянный крик:

– Ленка, дура, пусти!..

Но хозяйская кузина, схватив хозяйскую дочку в охапку, не пускала ее к телу художника. Зато его обступили десять членов клана и, еще не понимая случившегося, стали тормошить. Они искренне хотели найти пульс, уловить дыхание, заорать «Жив!» – но, возможно, с той же непосредственностью желали убедиться, что этот человек мертв и больше не встанет.